Орхан Памук: «Я верю, что ислам совместим с демократией»

Жизнь на два города

— Полжизни я в самом деле провожу в Америке, в Нью-Йорке — там я преподаю в Колумбийском университете. Но другая половина моей жизни по-прежнему связана с Турцией, так что моя эмоциональная связь со Стамбулом остается нерушимой и очень тесной. Вот уже более сорока лет я каждый день часами брожу по улицам родного города — в точности как Мевлют, герой «Моих странных мыслей». То, что каждый год пять месяцев я нахожусь в Нью-Йорке, совсем не мешает мне писать про Стамбул. Наоборот, чем больше расстояние, которое нас разделяет, тем с большим наслаждением я это делаю. Даже если физически я далеко, на самом деле душой я всегда здесь. В конце концов, вы же помните, что своего «Улисса», книгу о Дублине, Джойс написал преимущественно в Триесте.

— А вообще, в Турции вам сегодня комфортно?

— Бывало и хуже — между 2005 и 2009 годами давление было куда более интенсивным. Тогда у меня было три телохранителя, а сейчас хватает и одного. Не могу сказать, что жизнь прямо-таки налаживается, но проблемы, если можно так выразиться, меняют форму.

Возможна ли европейская демократия в такой уникальной стране, как Турция?

— Боюсь, что ваше представление о «европейском» и «азиатском» образе мысли довольно наивно. В Европе полно фашистов, а в Азии — свободомыслящих людей либеральных и демократических убеждений. Давайте обойдемся без поспешных обобщений. Я все еще верю, что ислам совместим с демократией, и если какой-то стране удастся это доказать, то, конечно же, это будет именно Турция. Мы все на это очень надеемся, хотя сегодня не все, увы, идет гладко. Турки заслуживают демократии европейского типа — собственно, точно так же, как и все остальные народы. К сожалению, недавние события — в первую очередь аресты журналистов и писателей, среди них много моих друзей, наводят на тревожные мысли. Но до отчаяния, на мой взгляд, еще далеко.

Конфликт Турции и России

— К сожалению, мы и правда очень долго, слишком долго были врагами. И если вы откроете университетский учебник по истории, то там черным по белому написано: «Россия — враг». Особенно это, конечно, педалировалось во времена Холодной войны, когда турецкие политики и государственные деятели бесконечно долдонили «коммунизм у порога, на севере мы граничим с коммунистами…» и на этом спекулировали. Собственно, именно поэтому, используя российскую угрозу в качестве рычага, Турция в свое время добилась приема в НАТО, а сегодня пытается попасть в Евросоюз. Но мне кажется, что после нынешнего бессмысленного конфликта Россия и Турция должны научиться быть друзьями. Мы враждовали по меньшей мере триста лет — когда-то же эта трехсотлетняя война должна нас научить миру.

О присуждении Нобелевской премии Бобу Дилану

— Честно говоря, поначалу я немного расстроился. Мне бы очень хотелось, чтобы премией была отмечена великая, богатая, сложная и восхитительая американская литература последних тридцати лет, особенно литература постмодерна — от романов Томаса Пинчона и Джонатана Франзена до стихов Джона Эшбери. Боб Дилан, как все мы понимаем, в первую очередь известен в качестве музыканта, хотя, вероятно, тексты у него тоже по-своему недурны. Но после первого разочарования я подумал, что иногда члены жюри тоже нуждаются в творческом самовыражении — и очевидно, в этом году Нобелевский комитет решил самовыразиться таким причудливым образом. И уже одно это делает нынешнее решение уникальным.

Стамбул — город упадка?

— В «Моих странных мыслях» вы много пишете о медленном упадке, который переживает Стамбул. Однако на взгляд иностранца все выглядит совершенно иначе — с каждым годом Стамбул становится только богаче и красивее. Это обычное туристическое заблуждение? 

— Пожалуй, нет. Молодое поколение турецких читателей тоже отказывается признавать в моем описании тот город, в котором они живут сегодня. Для них Стамбул куда более яркий и радостный, куда менее провинциальный и меланхоличный, чем я описываю. Но важно понимать, то, о чем я пишу в своем романе, относится самое позднее к 80-м годам. Последующие десятилетия были десятилетиями бурного экономического роста, многие кварталы трущоб и времянок полностью изменились или вовсе исчезли, на смену лачугам пришли 30-40-этажные дома. Трансформировался не только облик, но и сам дух города, и конечно же, все это связано с экономическим ростом.

Вообще за последние пятнадцать лет город преобразился сильнее, чем за предыдущие пятьдесят — я родился в городе с миллионным населением, а сейчас здесь живут почти 17 миллионов, если считать вместе с пригородами. Но сегодня из-за войны с курдами и «Исламским государством» город опять меняется, и мне пока трудно предсказать в какую именно сторону.

Как писать сегодня, когда весь мир сотрясают тектонические сдвиги?

— Есть известная фраза о невозможности писать стихи после Освенцима. А как вы думаете, можно ли вообще писать хоть что-нибудь сегодня, когда привычный жизненный уклад меняется и весь мир сотрясают тектонические сдвиги небывалой силы? Как вы со всем этим справляетесь?

— Думаю, что Адорно — если не ошибаюсь, именно он автор этого высказывания — был неправ. Он явно полагал, что мы, писатели и вообще художники, обращены исключительно вовне — что мы смотрим на происходящее вокруг и откликаемся на него в своем творчестве. Но это не совсем так. Писатели и художники точно так же откликаются и на ту поэзию, которая звучит у них внутри. В каждом из нас живет поэт, и когда читатель видит наши книги, этот поэт как бы выходит на поверхность, обнажает себя. Да, книга — всегда ответ на происходящее снаружи, но в не меньшей мере она откликается на то, что происходит у художника внутри.

Я не думаю, что сегодня, когда мир и моя страна охвачены политическими репрессиями, когда пишущие люди оказываются в тюрьмах, я должен прекратить писать книги. Я не готов отказаться от своих попыток создать по-толстовски совершенное предложение, строчку, абзац. В мире действительно происходит много ужасного, и упомянутые вами тектонические сдвиги в самом деле выглядят пугающе, но не забывайте, что искусство предлагает выход из всего этого. И на самом деле, когда тебя терзает тревога, особенно интересно фокусировать свое раздражение и гнев, переплавлять их в отточенные и безмятежные тексты, в которых как будто бы нет ни малейшего следа породившей их бури.

• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0