«У меня только одна мечта — вернуть своего Димку». Мать бывшего политзаключенного Дмитрия Гопты рассказывает о новой беде сына. И просит заказывать у нее больше тортов, чтобы справиться
Когда в 2020 году 21‑летнего Дмитрия Гопту, парня с умственной отсталостью, осудили на два года колонии, его мать думала, что это будет самое трудное испытание в их жизни. Но после освобождения сына ждала ещё одна борьба — уже с наркотической зависимостью. Сегодня Ольга собирает деньги на его реабилитацию, работает кондитером, помогает другим бывшим политзаключённым и продолжает делать то, чем живёт много лет, — спасать своего Димку.
Ольга Гопта и её сын Дмитрий. Фото здесь и далее: из архива Ольги
Ольга Гопта встречает на террасе кафе, в нескольких минутах ходьбы от Старого города Вильнюса. Лёгкое платье, широкая улыбка, аккуратный макияж. Если не знать её историю, вряд ли догадаешься, что последние шесть лет её жизнь состоит из судов, колонии, эмиграции, реабилитации сына и постоянной борьбы за то, чтобы он просто жил. Ольга легко шутит. Когда она говорит о тортах, в глазах появляется детский азарт. Когда о сыне — голос становится тише.
Большую часть жизни Ольга проработала в «Беларусьхлебе» в Жлобине. Сначала занималась хлебом и булочками, потом освоила кондитерское дело. Сейчас печёт торты в Вильнюсе — в одном из местных магазинов, а в свободное время принимает частные заказы. Говорит, что это её способ отдохнуть.
— Когда прихожу домой уставшая и начинаю что-то печь — это мой релакс. Особенно когда можно придумать что-то новое.
Телефон Ольги — настоящее портфолио. Она листает фотографии быстро, будто немного стесняется своей работы. Вот это йогуртовый торт, рецепт которого она придумала сама. Вот меренговый рулет. Вот каннеле — «от магазинных не отличишь, только форма чуток меньше».
— Сейчас у меня в голове уже новый торт рождается, — улыбается она. — Я уже придумала главную изюминку. Теперь думаю, с чем её лучше сочетать. Можно так сделать, можно иначе. Это же самое интересное — экспериментировать. Но я совсем не умею это продвигать, рекламировать себя в инстаграме.
Позже Ольга признаётся: хотелось бы, чтобы заказов стало больше.
— Честно? Мне бы хотелось, чтобы было больше заказов на торты. Тогда, может, и не понадобилось бы собирать средства на реабилитацию сына…
Сегодня Ольга собирает деньги на реабилитацию своего 27‑летнего сына Дмитрия. Бывший политзаключённый имеет врождённые особенности психического развития. Хотя по паспорту он уже взрослый, эмоционально и психологически, по словам матери, он только сейчас переживает свой «подростковый возраст» — очень доверчивый, эмоциональный и легко поддаётся чужому влиянию. После освобождения из колонии и переезда в Вильнюс этой уязвимостью воспользовались люди, которые втянули его в наркотическую зависимость. Сейчас Дмитрий проходит годовую программу реабилитации, а Ольга пытается собрать средства, чтобы он смог пройти её до конца.
Дмитрий в реабилитационном центре
«Самым трудным было принять, что мой ребёнок отличается от других»
— Димка очень добрый. Очень ласковый. И очень доверчивый, — описывает Ольга своего сына.
Потом улыбается.
— Он легко чем-то увлекается. Загорится новой идеей — и всё, ему хочется только этого. Но так же быстро и остывает. Сегодня хочет одно, завтра уже другое. Любит, когда меняется обстановка. Любит что-то новое.
Самым ярким событием последних лет для Дмитрия стала поездка в Грузию уже после переезда в Литву.
— Мы встретились там с родственниками. И ему так понравилось лететь на самолёте! Первый полёт был, ещё когда мы эвакуировались, и тогда мы оба были настолько вымотаны, что мне уже было всё равно, а он боялся. А потом уже сам говорил: «О, летим!» Море ему очень понравилось. Он был просто счастлив.
О сыне Ольга говорит очень мягко. Но когда разговор заходит о его детстве, голос становится тише.
— Он родился уже с особенностями развития. Ходить начал только в полтора года. Потом были три операции на глазах из-за врождённого косоглазия. Когда мы проходили обследование, медики сказали: по генетике всё нормально. Но, скорее всего, свою роль сыграли антибиотики, которые мне пришлось принимать во время беременности из-за сильного гайморита. Я говорила, что беременна, но врач сказал, что ничего страшного не будет.
Самым трудным было признать, осознать, что мой ребёнок отличается от других. Димка был в специализированном садике для деток с нарушением зрения. Потом пошёл в школу, в интегрированный класс. Пока он был маленький, всё надеялась: вот сейчас догонит сверстников, вот сейчас всё получится. Но он сильно отставал от всех, и учителя уже начали об этом говорить. И вот тогда пришло понимание, что да, он действительно другой. Наверное, именно это было самым трудным — просто принять это. У Димы нет школьного аттестата, только справка об окончании школы. Но он очень хороший человек. Знаете, даже слишком хороший. Мне всегда хотелось, чтобы он был чуть менее доверчивым… Он очень доверчивый. Как ребёнок. И, наверное, это всегда меня пугало больше всего. Потому что есть люди, которые этим пользуются.
«Я до последнего не верила, что сына могут действительно посадить»
28 августа 2020 года Ольга была на работе. Сначала позвонила жена брата.
— Говорит: «Оля, Диму ищет милиция». Я спросила: «Зачем?» У меня в голову лезло что угодно. Думала, может, какая-то подростковая история.
Через несколько минут позвонила дочь.
— «Мама, Диму забрали».
В момент, когда за ним пришли, Дима косил камыш на высохшем озере возле дома.
Уже через несколько часов следователь сообщила ей: сына задержали за участие в послевыборных протестах.
— У меня начался просто истерический смех. Я говорю: «Где Дима, а где протесты?»
До сегодняшнего дня она помнит это ощущение полной нереальности происходящего. Обвинение строилось на признательных показаниях, которые парень дал после нескольких часов допроса. Поводом стало сообщение от знакомого: «Дима, приходи на площадь, будет очень весело».
До последнего Ольга не верила, что сына могут действительно посадить.
— Помню, одна знакомая мне говорила: «Оля, собери ему тёплые вещи». А я ещё злилась: «Зачем? Сейчас приговор объявят, и мы просто поедем домой».
Но всё же собрала небольшой пакет, «скрипя зубами».
В день объявления приговора возле суда уже ждали государственные журналисты.
— Я понимала, что они хотят снять, как матери будут плакать. Диму осудили на два года колонии. Когда на него надели наручники… я ещё держалась. Отдала собранный пакет с вещами, проводила его глазами. А уже когда вышла из суда и зашла за здание… Там была настоящая истерика.
Ольга на несколько секунд замолкает.
— Знаете… Мне и сейчас тяжело это вспоминать. Хочется всё это забыть как страшный сон.
Больше самого приговора Ольгу пугало другое — то, как в колонии будут относиться к её сыну.
— Я боялась, что люди не поймут его особенностей, что начнут издеваться, что он не сможет объяснить что-то простое. Определённые бытовые мелочи знают только родители.
Но случилось то, чего она совсем не ожидала. Несколько политзаключённых, которые отбывали наказание вместе с Дмитрием, фактически взяли его под свою опеку.
— Они опекали его, подсказывали, помогали. Когда Дима долго не выходил на связь, через других передавали: «Скажите, что всё нормально». Я до сих пор им за всё безгранично благодарна!
На короткие свидания они ездили регулярно. Длинных им так и не разрешили.
— Нам давали только четыре часа. Больше — ни разу.
Писать о том, что происходило в колонии, Дмитрий тоже не любил.
— В письмах всё было очень просто: «У меня всё нормально». И всё.
Зато Ольга помнит другое: сколько людей тогда писали её сыну.
— Ему приходило очень много писем. Мы в Жлобине даже сделали такую инициативу. Раз в месяц несколько десятков человек собирались вместе, подписывали полсотни открыток и отправляли политзаключённым. У нас была серия «Жлобин с вами». На каждой открытке — фотография города в разные поры года. Январь, февраль, март… Мы подписывали их и рассылали. Своим — обязательно. А остальным — просто случайным людям.
Позже, после начала полномасштабной войны, открытки почти перестали доходить.
«Мама, второй раз я этого просто не выдержу»
31 декабря 2022 года Ольга проснулась около трёх часов ночи. Нужно было ехать в Витебскую колонию. Именно на этот день назначили освобождение Дмитрия.
— Я заранее написала начальнику колонии письмо. Просила только одно: скажите, когда его выпустят. Он сам домой не доедет. Мне нужно забрать его буквально из рук в руки.
Дорога была тяжёлой. Когда до колонии оставалось несколько километров, машину закрутило на льду и выбросило в кювет.
— Чудом наша машина не перевернулась на крышу. Подходит водитель фуры: «Все живы? Ну что, будем вытаскивать?» А я смотрю на часы и понимаю: Диму могут выпустить в любую минуту.
Она вышла из машины. В кармане только телефон и пачка сигарет. — Говорю: «Делайте что хотите, а я пошла».
До колонии она дошла пешком.
— Потом уже наши подъехали. Машину вытащили. А мы просто стояли и ждали. Когда открылись ворота и вышел Димка, я заплакала. Такой маленький, худенький…
Новый год они встретили через несколько часов после возвращения домой. Дочь успела что-то приготовить к празднику. Дмитрий немного поел, сел вместе со всеми за стол, дождался Нового года и почти сразу пошёл спать.
— Ему уже было не до праздников, — тихо говорит Ольга. — Он очень устал.
На следующий день они пошли в гости к знакомым. У них тоже недавно освободился сын.
— И вот мы зашли в дом, а Дима… Он просто всё время оглядывался. Всего пугался. Потом и на улице так было. Он очень пугался людей.
Ольга не может сказать, что колония полностью изменила сына. Скорее, она заставила его закрыться.
— Дима такой человек… Ему и раньше было тяжело рассказывать о том, что внутри. А после колонии тем более. Он очень многое просто словно вычеркнул из памяти.
О плохом не говорил вообще. Бывало, что-то вспомнит. Но только хорошее. Например, какой-то смешной случай, что-то про ребят. А когда начинаешь расспрашивать о тяжёлом, сразу: «Нет. Не хочу об этом говорить».
И Ольга больше не спрашивала.
— Я понимала, что если человек не хочет вспоминать, значит, ему это больно.
Прошёл всего месяц после освобождения, и в дверь снова постучали. Не буквально. Сначала Дмитрия начали вызывать в Следственный комитет.
— Потом я уже поняла, что дело не в нём. Им была нужна я, — вспоминает Ольга.
После ареста сына Ольга присоединилась к волонтёрской помощи политзаключённым: носила передачи, помогала другим семьям, писала письма.
Тогда у неё впервые появилась мысль об отъезде.
— Мне позвонили и спросили: «Вы думаете уезжать?» Я говорю: «Наверное, да. Диму снова начинают вызывать». Через несколько часов прозвучал новый вопрос: «Вы сможете выехать в течение суток?» Я ответила: «А что нам ещё делать?»
18 января 2023 года они выехали из Беларуси. 20‑го уже были в Вильнюсе.
Перед отъездом Ольга долго разговаривала с сыном.
— Я сказала ему: «Дима, ты понимаешь, что если мы сейчас уедем, мы можем уже никогда не вернуться? Ты можешь больше не увидеть своих родных».
Сначала он ответил: «Нет, нет».
Помолчал. А после сказал фразу, которая всё решила: «Мама, второй раз я этого просто не выдержу».
А недавно стало известно, что белорусские силовики снова пришли с обыском в дом Гоптов в Беларуси в рамках нового уголовного дела.
Казалось, самое страшное уже закончилось, но…
В Вильнюсе Дмитрий ещё долго жил словно между двумя мирами.
— Первые месяцы он даже за порог «Замка» (прим. шелтера) без меня не выходил. Если нужно было в магазин, куда-то ещё — только вместе. Его пугала полиция. Видит полицейскую машину — и его аж передёргивало. Со временем стало легче. Появились новые знакомые, он привык к городу. Но травма никуда не исчезла. Мне кажется, что после колонии он словно отрезал от себя часть жизни. Он просто не хочет туда возвращаться.
В Литве Диме наконец оформили инвалидность. В Беларуси этого не позволяли сделать, хотя диагнозов у него достаточно. А здесь прошли комиссию, и ему сразу дали пожизненную инвалидность. Мне даже не нужно теперь постоянно возить его на новые медосмотры и что-то доказывать. Тогда я впервые подумала: хорошо, значит, мы сможем здесь жить.
Казалось, жизнь наконец начинает налаживаться. Появилась работа, друзья, Ольга начала печь торты на заказ. Дмитрий понемногу привыкал к новой стране.
Но однажды кто-то предложил Диме попробовать марихуану. И с этого началась уже другая борьба.
— Нашлись такие парни, которые дали ему попробовать. А потом это уже превратилось в вытягивание денег. Они же понимали, что он очень доверчивый.
Сначала семья пыталась справиться самостоятельно.
— Мы где-то полгода боролись сами. Он дважды лежал в больнице. Пять дней — отпускают. Возвращается домой, и всё начинается заново.
Она вздыхает.
— Он не понимал, что с ним происходит. Злился, просил, чтобы мы его не клали в больницу. А ему уже была нужна помощь.
Постепенно поведение сына начало меняться.
— Он сам по себе человек эмоциональный. Но тут появилась настоящая агрессия. Когда ему нужны были деньги на травку, он уже ничего не видел вокруг. Нужно было только одно: получить их.
Ольга даже обратилась в полицию — на тех, кто пользовался его состоянием.
— Я забрала у Димы телефон. Открыла переписку с теми парнями, сделала скриншоты, всё распечатала и отнесла в полицию. Потом нам сообщили, что тех парней задерживали. Но, сказали, во время обыска ничего не нашли. Хочется верить, что хотя бы они теперь у них на контроле. Мне даже неловко такое говорить, но Дима ведь не один такой. Сколько ещё людей вот так попадаются?
«Сейчас возвращается мой прежний Димка»
Переломным моментом стала встреча с людьми, которые прошли через зависимость сами. Дмитрия взяли в реабилитационный центр, где работают по программе «Двенадцать шагов». Она рассчитана на год.
— Когда мы впервые приехали туда, я даже улыбнулась. Это бывшая база отдыха ещё с советских времён. Озеро, домики… Я даже пожалела: «А что нужно сделать, чтобы сюда самой попасть?» — улыбается Ольга.
Там всё построено на режиме и ответственности. Жильцы сами готовят, убирают, носят дрова, пилят их. Ежедневно проходят групповые встречи.
— Программа немного религиозная. Там есть молитвы. Я вижу, как у Димы начинается осмысление. Он уже говорит: «Я был не прав. Может, Бог ещё даст мне шанс».
Она делает паузу.
— И вот сейчас… начинает возвращаться мой прежний Димка.
Эта фраза звучит почти шёпотом.
— Понимаете… Не политзаключённый после колонии. А тот мой Димка, которого я знала раньше.
Она уже не скрывает эмоций.
— Он сейчас просит прощения. Говорит: «Мама, прости за всё, что я натворил». А я ему отвечаю: «Главное, что ты живёшь».
Я убеждена, что программа работает. Я видела людей, которые прошли её полностью. Они уже много лет живут без зависимости. И поэтому очень хочу, чтобы Дима прошёл весь этот путь. Не полгода, не восемь месяцев, а именно год. Чтобы ничего не прерывать.
«Это и есть самое главное — сделать так, чтобы человек перестал быть один»
Сегодня Ольга — ментор в «Замке», шелтере для бывших политзаключённых и людей, которые только приехали в Литву. Но сначала она сама была одной из тех, кто не знал, как купить билет на автобус, где оформить документы и как вообще начать жизнь заново.
— Первые полгода в Вильнюсе я думала: Боже, как люди вообще ориентируются в этом городе? Мне казалось, что я никогда не запомню все эти улицы. А сейчас сама кого хочешь проведу, — улыбается Ольга.
Именно поэтому, когда ей предложили стать ментором, она долго не думала.
— Я и до этого не могла пройти мимо, если кому-то нужна помощь. Украинкам помогала, девчонкам что-то подсказывала. Потом мне сказали: «Можете попробовать себя в менторстве?» Я ответила: «А почему бы и нет?»
Одну историю Ольга вспоминает особенно охотно.
— На моей работе в цех пришла новая сотрудница, молодая украинка Катя. Я только посмотрела на неё и сразу спросила: «Ты давно в Литве?» Она ответила: «Недели три». «А как вы поняли?» — удивилась девушка. «По глазам».
Ольга смеётся.
— Это трудно объяснить. Но этот взгляд… Глаза большие. Растерянные. Человек ещё ничего не понимает. Я хорошо помню себя такой. И теперь помогаю таким же, как я. Когда завязывается новая дружба, это, наверное, самое приятное. Когда видишь, что люди, которые ещё вчера были каждый сам по себе, начинают дружить, поддерживать друг друга. И ты понимаешь, что они уже не одни.
Она ненадолго замолкает.
— Знаете… Возможно, это и есть самое главное в менторстве. Сделать так, чтобы человек перестал быть один.
О себе Ольга говорит значительно меньше, чем о других. Даже когда я спрашиваю, изменило ли её всё пережитое. Она не задумывается.
— Очень.
— Как?
— Раньше мне казалось, что я многих вещей не выдержу. А сейчас… сейчас я уже знаю, что женщина может очень многое. Пережить эмиграцию, заключение сына, переезды, страх, неопределённость. Где-то внутри просто появился стержень. Конечно, иногда устаёшь, хочется поплакать, но берёшь себя в руки и шагаешь дальше.
Иногда мне кажется, что Ольга 2020 года и нынешняя — это два совершенно разных человека. До 2020 года я уже понемногу разочаровывалась в людях. Казалось, что каждый сам за себя. А потом случился август. Политзаключённые, очереди под изоляторами, передачи. Незнакомые люди, которые вдруг стали своими.
Тогда я поняла одну очень важную вещь. Люди всё-таки умеют поддерживать друг друга. Мы не чужие. Когда человек остаётся один — это очень тяжело. А когда рядом появляется кто-то, кто уже прошёл этот путь и говорит: «Сначала сделай вот это, потом вот это», — сразу становится легче.
«Я мечтаю о доме с большой кухней»
Сегодня жизнь Ольги разделена между работой, домом и поездками к сыну. Почти каждую неделю она едет в реабилитационный центр.
— Что-нибудь вкусное сделаю и везу ему. Он всегда радуется. Вчера звонил: «Мама, приезжай». Скучает…
О помощи Ольга попросила не сразу.
— Мне сказали: «Давай сделаем сбор побольше». А я отвечала: «Нет. Только на проживание». Это 500 евро в месяц. Нужна сумма на полгода. Всё остальное… как-нибудь сама.
Ольга действительно пытается сама. Работает, печёт на заказ, покупает сыну лекарства, ездит к нему.
— Мне бы, честно говоря, очень хотелось, чтобы было просто больше заказов, а не сборов, — улыбается она.
В конце я спрашиваю, каким она видит будущее Димы. Ольга долго не думает.
— Чтобы вернулся мой Димка. Очень добрый, ласковый. Хотелось бы, чтобы рядом с ним были хорошие люди, появились друзья. Чтобы он больше никогда не попадал в плохие компании. Я не хочу его потерять.
А о чём она мечтает для себя? Ольга улыбается.
— О доме с большой кухней. Чтобы можно было печь торты, чтобы люди приходили. Чтобы можно было этим и жить, и других радовать.
Комментарии
Дзякуй, Божа, за добрых Людзей!