«Я не знаю ничего страшнее любви». О чем говорила Алексиевич на Maldzis Фесте

13 июля в Варшаве прошел второй Интеллектуальный фестиваль белорусской культуры «Maldzis Фест — 2026». На нем выступила нобелевский лауреат Светлана Алексиевич.

Модератор Maldzis Феста Григорий Астапеня представил Алексиевич так:«Это человек, который не нуждается в представлении нашей нынешней аудитории». И предложил ей сначала рассказать о книге, которую она пишет о белорусском 2020 годе.

«Сейчас мы все так разбросаны по миру и искренне рады друг за друга. Мы становимся нацией, которой не следует отчаиваться, а нужно радоваться тому, что мы можем собирать что-то со всего мира, чтобы потом привезти это на родину. Думаю, не все из нас вернутся — грустно это говорить. Но это редкий случай, когда мы получаем образование, мы узнаем, как устроен мир. И это особенность нашей жизни, которая не должна нас огорчать», — говорит Светлана Алексиевич.

Павялічыць

Она призналась, что имела неосторожность после своей 30‑летней работы над книгой «Час сэканд-хэнд» сказать про «конец красного человека».

— Теперь я должен признать, что этого не произошло. Красный сидит в Кремле, красный стреляет по Украине. С одной стороны, мы живем среди умирающих идей, но, с другой стороны, эти идеи опасны, они все еще живы.

Нам нужно увидеть, что произойдет с этим красным человеком, как он останется в истории. Вы, наверное, помните, как в 1990‑х мы надеялись, что падение коммунизма будет бескровным.

Работая над новой книгой, я встречаюсь с людьми из 2020 года, с теми, для кого этот год стал годом переосмысления, пробуждения, а также размышлений о том, что с нами произошло. Я встречаюсь с людьми, которые участвовали в маршах. И мне хотелось, чтобы произошло переосмысление — почему это случилось с нами? Многим пришлось уехать и жить в новой стране, начинать жизнь с нуля. Эмиграция — это тяжело, людям приходится покупать вилки и ложки, пальто и даже заводить новую кошку, потому что их бабушка оставила свою.

Как сказала одна из моих героинь: «Я просыпаюсь с мыслью о том, где моя родина, и засыпаю с той же мыслью. А в выходные я еду на пограничный пост и часами смотрю на свои родные леса, поля…» Человек, обладающий большей легкостью и возможностями, может начать новую жизнь.

Но это непростой опыт, говорит Светлана Алексиевич, которая сама вынуждена жить в изгнании уже более 5 лет.

«Меня называют «писателем катастроф», с чем я абсолютно не согласна»

Как сама писательница оценивает, что произошло в 2020‑м — это была победа или поражение? — спросил у нобелевского лауреата модератор Рыгор Астапеня.

«Я не думаю, что это было поражением. Я воспринимаю это как путь, трудный путь. Но бояться его не нужно. Когда мне говорят, что после 2020 года жизнь поставлена ​​на паузу, я не согласна. То, что происходит сегодня, прямо сейчас, — это тоже жизнь. Нужно просто учиться у окружающих — в Польше, Германии, Франции и т. д. Мы все накапливаем этот новый опыт».

Мне было трудно писать «Час сэканд-хэнд», потому что империи рушились не так уж часто. Я не помню ни одной книги, где бы это описывалось и где бы описывался опыт людей, так разбросанных по всему миру… Как же не хватает этих слов для новой книги! — признается писатель.

Григорий Астапеня говорит, что в 14 лет прочитал «Чарнобыльскую малітву», чуть позже — все остальные книги Алексиевич. И убедился, что значительная часть белорусских книг, в том числе и ее, и Василя Быкова — о боли, грусти, страданиях. И когда лет семь назад услышал, что она пишет книгу о любви, был удивлен: «Любовь — это не наше, нам нужно что-то более ужасное. Любовь нас не определяет. Неужели нас действительно определяют катастрофы, и может ли существовать книга со счастливым концом?» — спросил он.

— Я не знаю ничего ужаснее любви (зал громко смеялся и долго аплодировал). Любовь ужаснее войны, ужаснее Чернобыля. Потому что ты исчезаешь полностью, всё в тебе разрушается. Я не уверена, что напишу книгу о любви. Потому что трудно заставить человека рассказать всю историю о любви. Особенно мужчин. Женщины находят для этого больше слов. Это как волна в море: она накатывает так сильно, так красиво — и исчезает.

Меня называют писателем катастроф, с чем я категорически не согласен. Хотя вы правы: наша история — это история катастроф. Потому что нация постоянно разделена. С одной стороны — искушение свободы, с другой — искушение несвободы.

Почему я затрагиваю эту тему? Мне нравятся люди, переживающие катастрофу. Мне нравятся люди, находящиеся на грани смерти. Мой герой постоянно танцует на грани смерти («У вайны не жаночы твар», «Цынкавыя хлопчыкі», «Чарнобыльская малітва», «Час сэканд-хэнд»).

Вот почему, по моему мнению, человек хорошо говорит: он близок к смерти, он, предположительно, стоит на цыпочках, он в полной мере демонстрирует свои возможности.

У нас было 30 лет свободы — или, скорее, несвободы. Когда мы могли бы стать другой страной, когда прошлое настигло нас и постоянно связывало нам руки и ноги. И у нас не было сил развязать ноги.

«Чтобы узнать правду, я сама поехала в Афганистан»

Актриса Купальского театра Кристина Дробыш также прочитала все произведения Алексиевич, как и аудиокниги. Она вспомнила, как в начале 1990‑х годов наткнулась на обрывки информации о пьесе «Цынкавыя хлопчыкі» в Купальском театре. Была лишь публикация о процессе в газете «Вечерний Минск» — матери тех самых «Цынкавых хлопчыкаў» подали иск. Кристина Дробыш попросила вспомнить эту страницу истории.

— Книга «Цынкавыя хлопчыкі» предлагала совсем другой вариант того, что мы делаем в Афганистане, в Африке. Чтобы узнать правду, я сама поехала в Афганистан: одно дело — писать о войне на расстоянии, другое — видеть, как было на самом деле. Оказалось, что люди убивают и умирают так легко!

Режиссёр Валерий Раевский поставил пьесу, и она была неплохой, мы были единомышленниками. Но в то время шёл суд над книгой. Тогда «Союзы афганских ветеранов», ветеранов войны, были очень сильны…

Возле здания суда собирались люди и кричали тем женщинам: «Вы второй раз предаете своих детей».

Я спросил одного афганца: «Зачем ты пошёл на эту войну?» — «А мне обещали холодильник…», — отвечает он. В стране ничего не было. Власти этим воспользовались и подкупили людей. Но некоторых людей покупать не нужно, они сами идут воевать. Я поговорила с одним из них: «Зачем ты едешь воевать в Украину?» — «Я не люблю хохлов», — отвечает он.

Есть люди одного времени и люди другого времени. Выступала как-то я перед айтишниками — 500 человек будущего в зале. И есть люди другого времени.

Была одна женщина, которая так ненавидела тех, кто выходит на марши! Она вытащила выварку и вылила с балкона на людей. Так было и в революцию, и в войну.

Не знаю, как вы, но я запомнила 2020 год красивым. Помню, как девушка не дала себя унизить и сама пошла с ОМОНовцем к автозаку. Помню, как девушки дарили цветы ОМОНовцам. Никто не жег шины, не было дыма, никто не брал почту и телеграф. Мы предложили другой вариант сопротивления — вариант достоинства.

«Помню, меня вызвал цензор: «Ты что, Ремарка начиталась?»

Накануне выступления писательницы на Интеллектуальном фестивале белорусской культуры «Maldzis Фест — 2026» появилась новость, что книгу Светланы Алексиевич «Сто цытат на Свабодзе» в Беларуси признали «экстремистским материалом». У Светланы спросили, как она относится к такой оценке государством нелояльных творцов и как вообще относится к цензуре.

— Года два назад появилась информация, что мои книги проверяют на «экстремизм». А потом замолчали: может, нашелся какой-то умный человек, который сказал, что мы будем смешно выглядеть во всем мире. Сейчас нашли другой способ — мои выступления на Радыё Свабода признали «экстремистскими».

К цензуре я отношусь плохо. Книгу «У вайны не жаночы твар» три года не печатали. Помню, меня вызвал цензор: «Ты что, Ремарка начиталась?» Обвинял в «натурализме». Сегодня все проще, потому что диктатура всегда проще.

Что они хотят? Они хотят власти над нами, над нашим разумом, над нашим духом. Сражаются с книгами. Почему-то у нас в Беларуси нет «иноагентов», как в России. Думаю, скоро появятся. Это форма борьбы с будущим. Сегодня они прорвались вперед. Каждому нужно выбрать свой путь. Я выбираю сторону света — это сторона будущего.

— Как выживать в бурю? Идти вперед? Или остаться и переждать? Чего не хватает «людям света», чтобы повысить свои шансы и выбраться живыми, подняться на вершину?

— Жить примитивно проще. У большинства людей нет сил, нет бабушек-родителей, которые сказали бы, что нужно выбирать сторону света. А жизнь — это выбор.

У меня отец был коммунистом. Но странным коммунистом. Он считал, что сама идея была классная, но ее испортили. Его друзья были хорошие люди (я никогда не пользуюсь словом «совок», потому что не могу назвать «совком» своего папу). Когда я приехала из Афганистана и стала рассказывать, что я там видела, — он сидел и плакал. Это не был простой человек. Идея коммунизма пала — хотя ее поддерживали и хорошие люди… И из 20 миллионов коммунистов кто встал на его защиту? Единицы.

Ты хочешь достойной жизни, ты не хочешь быть рабом. Я как-то спорила с Виктором Бабарико, который говорил, что «русские — рабы, а белорусы — нет». У нас просто больше европейского накоплено. Вот Владимир Орлов пишет, что у нас было Магдебургское право. Но Московское княжество постоянно нападало и убивало белорусских мужчин. Была катастрофа, трагедия для Беларуси. Возможно, поэтому, будучи «под соседом», который не дает нам быть самими собой, у нас до сих пор много проблем. И в 2020‑м Путин сказал, что «мы Александра Григорьевича не оставим наедине, мы ему поможем».

Но опыт 2020 года остался у нас. Люди в Беларуси молчат, но они думают, как и мы. Они не смогли уехать по разным причинам. «Наш дух не изменился, мы думаем о том же самом. Но пока мы не можем говорить», — признался мне один человек из Беларуси.

«Ненависть никого не спасла»

Нужно ли ставить вопрос о национальном примирении, нужно ли начать разговаривать с людьми в Беларуси, которые, возможно, ненавидят тех, кто протестовал в 2020-м? Есть ли у писательницы какой-то рецепт национального примирения?

— Эти слова я услышала, когда произносил в суде Алесь Беляцкий. Я просто вздрогнула от его последнего слова, когда читала, потому что это были и мои мысли. Он сказал, что «мы небольшая нация, с большими потерями. И мы должны быть вместе, не должны разделяться». Сейчас Алесь более жестко говорит, а тогда так сказал.

Возможно, это не очень точное слово — примирение. Нужно, чтобы мы начали разговаривать друг с другом, пока не знаю, в какой форме. Но я согласна с этой мыслью. Мы не должны идти на примирение.

Мы должны предложить вариант диалога. Мы должны разговаривать с теми родителями, которые нас ждут, с теми детьми, которые там остались. Они ждут и они хотят с нами говорить. Я думаю, что слишком пострадала Беларусь. Было много крови и потерь, было и в войну, и, как мне говорила одна женщина об «архипелаге ГУЛАГ»: «Такой был хапун, всех мужчин схватили». О том, как евреев уничтожали, мне люди рассказывали. С евреями была другая страна. И теперь уехали очень сильные, интересные люди. И, возможно, здесь они не раскроются, как могли бы раскрыться там.

Я хочу объяснить в новой книге о том, кто мы такие. Мы бездомные, но не те, кто копается в мусорках… Кто мы, что мы — нужно объяснять. Мы все хотели сделать нашей стране лучше, мы на стороне добра и перемен. Я тоже за разговор. За честный разговор. Не думаю, что Лукашенко захочет с нами говорить. Но ненависть никого не спасла. Спасла любовь.

• 5
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1